Жил был прудик. Ничем особо с виду не примечательный, таких, куда тучка ни плюнет, - везде полно. И все бы было ничего, если бы не местные эндемики - как-то они появились в прудике незаметно и прикормились конкретно....
Главное, никто не знает, откуда такие экзотические фрукты вообще взялись.

Ходили слухи, что на самом деле это вовсе не эндемики, а (страшно сказать!) настоящие космополиты, и просто тамошний вольвокс глобатор в перерывах между вынашиванием и выгуливанием дочерних колоний временами глобалился по соседним прудам и речкам и между делом глобатил заморских эндемиков, не в силах отказать себе в этой слабости.
Однако, скорей всего, эти сплетни распускали обиженные дафнии и циклопы, чей корм отбирали новоприбывшие, которых на самом деле просто попутным ветром занесло.
Не меньше пищи для пересудов давал и старый приятель глобатора – водяной ослик, который вечно сновал по каким-то своим туманным делам, мутя воду так, что его толком и разглядеть-то никто не мог.
Но папарацци все никак не находился, и во всем этом безобразии винили осликову ослицу – она, по слухам, перебивала все заказы двойной ценой, которую платила из осликовых же заплечных мешков.
Не менее загадочной фигурой был огромный уж. Его завораживающее покачивание над водой заставляло млеть и трепетать все попавшие в зону видимости нервные ганглии, которые от неимоверного напряжения начинали даже издавать... несвойственные им звуки бубенцов.
В такие минуты пруд начинал напоминать зеленый театр, сданный под гипнотический сеанс престидижитатору с ушами в шляпе. Это впечатляло и заставляло неутомимого водяного ослика скорбеть, что он не успел нанять кассира, группу подтанцовки и, на всякий случай, вышибалу, чтобы начать, наконец, профессионально выкачивать прибыль из этого почти природного ресурса.
Меньше других ужовому гипнотическому трансу была подвержена морская звезда. Секрет ее заключался в том, что она сама себя иногда жалила (чисто для отрезвления!) и только поэтому оказывалась, устойчива к чарам секреты фокусов ушей из шляпы до такой степени, что начинала пробуждать в уже почти отцовские чувства.
Но злые языки поговаривали, что она была вовсе даже никакая не морская звезда, и все ее ядовитые жала – это просто сказки для лягушачьей икры, а на самом деле она просто сорвалась с небосвода и случайно закатилась в камыши, и теперь лежит тут нагло и ждет, когда ее найдет сказочный принц или хотя бы арабский министр обороны.
Бог весть, каким течением занесло сюда и морскую монашку, трогательно заливающую своим лиловым сфумато незатейливое "молоко" подернутого туманом зеркала воды. (Если честно, это была сепия, но все равно никто из обитателей не различал оттенков.)
Ходили упорные слухи, что монашка на самом деле была настоятельницей какого-то заморского монастыря, и только избранные знали туда дорогу, но поскольку даже избранные без особых проблем находили дорогу назад, то никто особо и не интересовался картой сокровищ.
И это было, в общем-то, обидно – потому что сокровища монашка и в самом деле имела немереные: и маренговый клобук, и щупальца индиго, и утрамариновая кровь – все это вместе могло бы составить абсолютное счастье...
Среди немногочисленных породистых ценителей были выхухоль, калифорнийский червь и ручейник.
Первый имел два неоспоримых достоинства: великолепный мех и отличную родословную, которой, как поговаривали, он был обязан хорошими связями со своей родней – то ли мексиканским тушканом, то ли мадагаскарским бурундуком.
Второй ценитель обладал невероятной способностью превращать всякий хлам в высокоценное удобрение. Его не особо волновал философский вопрос, что потом вырастет на этом достойном гумусе. В свое время он порвал все связи со своими многоколенчатыми предками именно потому, что прозябали они бесцельно в простом совковом хламе, активизируясь только в редкие сезоны оттепелей и дождей.
Поговаривали, что историческая мутация произошла с червем где-то на ингерманландских мусорных полигонах, но, скорее всего, тоже врали, и все это случилось еще дальше. Так или иначе, его появления в обществе никогда не оставались без внимания.
Никто уже не помнил когда и как поселился в пруду ручейник. Обычно он тихо лежал на дне пруда, выстилая свой домик очередным слоем серебристой паутины, сплетая из нее руны какого-то неизвестного местным обителям языка. Временами он слегка пошевеливал пальпами, дабы освежить окружающую его воду. А иногда он разглядывал сквозь толстый слой воды, как над водой склонялась тростинка с изящно завитой улиткой, или мерцали солнечным лучом на мелководье перламутровые створки жемчужницы.
Порой его взгляд привлекали яркие морковки утиных лапок над головой, а по ночам (когда не мог заснуть) он подслеповато щурился на туманные лучи то ли залетевшей в пруд звезды, то ли преломившегося на зыбкой поверхности отражения луны
В общем, все это были какие-то ни к чему не обязывающие явления, которые никак не могли возбудить в нем жгучей потребности заимажиниться и окуклиться до умопомрачения, дефинитивно очленистоножиться и показать, наконец, всем этим бездарно кружащим над водой срекозоидам, что значит настоящий анальный коготь!

Изредка, в хорошую погоду в ответ теплым солнечным лучам в глубине раскрывала створки жемчужница – она славилась в пруду умением метко плюнуть в личинку стрекозы, вечно высматривающую себе жертву.
Но все же главным занятием жемчужницы было ювелирное дело – любую дрянную песчинку, попавшую ей меж створок, она могла превратить в очаровательную драгоценную бусину, причем делала это так виртуозно, что зарабатывала этим себе на безбедное существование. Наверное, поэтому у нее всегда было отменное настроение, и от желающих поболтать с ней в редкие моменты, когда отрывались створки, не было отбоя. Зато ее умение виртуозно плеваться не давало спокойно спать личинке стрекозы, которая частенько скрежетала хелицерами о своих охотничьих подвигах и планах на будущую добычу, которую обязательно догонит, как только станет настоящим стрекозлом. Но в эту его потенциальную стрекозловость мало кто верил, что заставляло его еще свирепее шевелить жвалами, имитируя грозных вид своих соплеменников, принадлежностью к роду которых он так громко гордился.
 - Как там у вас наверху? – Да все без особых изменений, ветер умеренный, до сильного не доходит, - улитка обычно добросовестно транслировала новости о верхней погоде своей новой знакомой аргиронете.
Недавно прибившая соседка оказалась ушедшей в отставку охотницей, сделавшей хорошую карьеру наверху, уставшей от рискованных перипетий особой, ищущей в пруду покоя и благоденствия. Целыми днями она развлекала свои тоскующие лапки и брюшко, выныривая на поверхность, цепляя новую партию серебристых воздушных пузырьков и утаскивая их зачем-то в глубину. Может, они отдаленно напоминали ей головы добытых когда-то наверху дикарей? – думала про себя миролюбивая улитка.
Кто поймет привычки этих отставных хищниц! Но что-то подсказывало улитке, что надо бы держаться подальше от мест выныривания аргиронеты – вдруг ее охотничий инстинкт проснется в самый неожиданный момент, и … дальше... даже думать не хотелось.
Гораздо более понятной соседкой казалась грациозная утка, отбившаяся, вероятно, от своей стаи и решившая догнаться чем-то вкусненьким в тутошних пенатах. Трудно сказать, какую кухню предпочитала утка, никто никогда не заставал ее за процессом поглощения пищи, и, с одной стороны, это давало повод тревожиться: вдруг она питается водорослями, ресурсы которых тут небесконечны? А может улитками? А вдруг ручейниками? или она и вовсе какая-то заколдованная принцесса, которая питается только неведомыми суши? С другой стороны, манеры утки порой производили впечатление необычного жемавю – словно она и вовсе забыла, что такое здоровая пища. Поскольку это было вполне безопасно для прочих обитателей, она легко нашла с ними общий язык.
Легче всего это получилось у нее с древнейшей обитательницей подкоряжья, возможно, от их схожести: у обеих были одинаково стильные острые носы и обе любили предаваться словесной экзальтации. Однако остроносая туфля-лодочка хоть и громко гордилась своей многоопытной прошлой жизнью, хорошо помнила, ради какой высокой цели она родилась на свет, и свое пребывание в пруду рассматривала как очередной конечный этап восхождения к будущему порханию по паркету в ярких лучах софитов и тонком слое свежего лака. Ничто не могло сбить ее с выбранного курса – ни полное отсутствие рыбаков, которые появлялись в камышах разве что для того, чтоб накопать червей, ни пересохший отводной канал, по которому в пруд уже никогда не зайдут большие рыбы-удильщики из глубинных морей, ни страх, будучи выловленной, оказаться выцветшей старой разбухшей калошей. Впрочем, мысли эти посещали ее редко и блеску планов помешать не могли.
Что такое суши, толком знала только профессиональная лягушка-путешественница, которая, как выяснилось, вовсе не скончалась от несвоевременного кваклапса, а только инсценировала свой уход из тревел-бизнеса ради того, чтобы поселиться в тихом уютном месте.
Ей важно было, чтоб здесь не оказалось ни других любопытных лягушек, вечно лезущих в душу своими холодными лапами, ни пупырчатых сексуально озабоченных жабсов с жадно раскатанными губами, ни бесчинствующих крикливых головастиков, претендующих на жизненное пространство на правах нового поколения, – как она устала от всего этого и как мечтала о тихом уголке, где она будет, мирно покачиваясь на волнах, вспоминать свои странствия от краев восходящего солнца до побережий знаменитых оффшоров!
…Наступила безоблачная ночь. На небо выскользнула луна и уставилась на свое отражение в камышах. Привычных осколков отраженного света на подернутой рябью воде не было. Исчезло главное украшение  этого с позволения сказать водоема. Луна в горячечном бреду мучительно искала ответ на вопрос – кто посмел?  
Возмущенная луна даже порозовела от негодования и только тут заметила, что поверхность воды среди сухо потрескивающих от морозца камышей скована тонкой корочкой льда, по которой ветер торопит россыпи снежинок.
В прудик пришел Новый Год. И ни всемирный кризис, ни глобальное потепление – не в силах этому помешать.