Жил был прудик. Ничем особо с виду не примечательный, таких, куда тучка ни плюнет, - везде полно. И все бы было ничего, если бы не местные эндемики - как-то они появились в прудике незаметно и прикормились конкретно....
Главное, никто не знает, откуда такие экзотические фрукты вообще взялись.

Ходили слухи, что на самом деле это вовсе не эндемики, а (страшно сказать!) настоящие космополиты, и просто тамошний вольвокс глобатор в перерывах между вынашиванием и выгуливанием дочерних колоний временами глобалился по соседним прудам и речкам и между делом глобатил заморских эндемиков, не в силах отказать себе в этой слабости.
Однако, скорей всего, эти сплетни распускали обиженные дафнии и циклопы, чей корм отбирали новоприбывшие, которых на самом деле просто попутным ветром занесло.
Не меньше пищи для пересудов давал и старый приятель глобатора – водяной ослик, который вечно сновал по каким-то своим туманным делам, мутя воду так, что его толком и разглядеть-то никто не мог.
Но папарацци все никак не находился, и во всем этом безобразии винили осликову ослицу – она, по слухам, перебивала все заказы двойной ценой, которую платила из осликовых же заплечных мешков.
Не менее загадочной фигурой был огромный уж. Его завораживающее покачивание над водой заставляло млеть и трепетать все попавшие в зону видимости нервные ганглии, которые от неимоверного напряжения начинали даже издавать... несвойственные им звуки бубенцов.
В такие минуты пруд начинал напоминать зеленый театр, сданный под гипнотический сеанс престидижитатору с ушами в шляпе. Это впечатляло и заставляло неутомимого водяного ослика скорбеть, что он не успел нанять кассира, группу подтанцовки и, на всякий случай, вышибалу, чтобы начать, наконец, профессионально выкачивать прибыль из этого почти природного ресурса.
Меньше других ужовому гипнотическому трансу была подвержена морская звезда. Секрет ее заключался в том, что она сама себя иногда жалила (чисто для отрезвления!) и только поэтому оказывалась, устойчива к чарам секреты фокусов ушей из шляпы до такой степени, что начинала пробуждать в уже почти отцовские чувства.
Но злые языки поговаривали, что она была вовсе даже никакая не морская звезда, и все ее ядовитые жала – это просто сказки для лягушачьей икры, а на самом деле она просто сорвалась с небосвода и случайно закатилась в камыши, и теперь лежит тут нагло и ждет, когда ее найдет сказочный принц или хотя бы арабский министр обороны.
Бог весть, каким течением занесло сюда и морскую монашку, трогательно заливающую своим лиловым сфумато незатейливое "молоко" подернутого туманом зеркала воды. (Если честно, это была сепия, но все равно никто из обитателей не различал оттенков.)
Ходили упорные слухи, что монашка на самом деле была настоятельницей какого-то заморского монастыря, и только избранные знали туда дорогу, но поскольку даже избранные без особых проблем находили дорогу назад, то никто особо и не интересовался картой сокровищ.
И это было, в общем-то, обидно – потому что сокровища монашка и в самом деле имела немереные: и маренговый клобук, и щупальца индиго, и утрамариновая кровь – все это вместе могло бы составить абсолютное счастье...
Среди немногочисленных породистых ценителей были выхухоль, калифорнийский червь и ручейник.
Первый имел два неоспоримых достоинства: великолепный мех и отличную родословную, которой, как поговаривали, он был обязан хорошими связями со своей родней – то ли мексиканским тушканом, то ли мадагаскарским бурундуком.
Второй ценитель обладал невероятной способностью превращать всякий хлам в высокоценное удобрение. Его не особо волновал философский вопрос, что потом вырастет на этом достойном гумусе. В свое время он порвал все связи со своими многоколенчатыми предками именно потому, что прозябали они бесцельно в простом совковом хламе, активизируясь только в редкие сезоны оттепелей и дождей.
Поговаривали, что историческая мутация произошла с червем где-то на ингерманландских мусорных полигонах, но, скорее всего, тоже врали, и все это случилось еще дальше. Так или иначе, его появления в обществе никогда не оставались без внимания.
Никто уже не помнил когда и как поселился в пруду ручейник. Обычно он тихо лежал на дне пруда, выстилая свой домик очередным слоем серебристой паутины, сплетая из нее руны какого-то неизвестного местным обителям языка. Временами он слегка пошевеливал пальпами, дабы освежить окружающую его воду. А иногда он разглядывал сквозь толстый слой воды, как над водой склонялась тростинка с изящно завитой улиткой, или мерцали солнечным лучом на мелководье перламутровые створки жемчужницы.
Порой его взгляд привлекали яркие морковки утиных лапок над головой, а по ночам (когда не мог заснуть) он подслеповато щурился на туманные лучи то ли залетевшей в пруд звезды, то ли преломившегося на зыбкой поверхности отражения луны
В общем, все это были какие-то ни к чему не обязывающие явления, которые никак не могли возбудить в нем жгучей потребности заимажиниться и окуклиться до умопомрачения, дефинитивно очленистоножиться и показать, наконец, всем этим бездарно кружащим над водой срекозоидам, что значит настоящий анальный коготь!